Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Новогодний

100 фактов обо мне

По примеру _vielleicht eрешила выложить в верхний пост 100 значимых фактов о себе - чтоб все знали, с кем имеют дело. Не обещаю, что сегодня сподвигнусь на все 100, но буду добавлять постепенно. Итак, поехали:

Collapse )
осень

Пародии В. Лугового на Фолкнера и Хэмингуэя

Уильям Фолкнер
Колобок в Джефферсоне
Глава 1. Старик
Им, нынешним, не понять, как, впрочем, и нам, когда мы были в их возрасте, было не понять, да и сейчас, наверное, не каждый из нас, как и многие из них, нынешних, а скорее всего, все они, нынешние, и только некоторые из нас, да, все и некоторые, но я-то не из числа этих некоторых, это уж точно. Это относится и к моей Старухе, может быть, не в такой мере, как ко мне, как к некоторым из некоторых, кое-кому из них, кое-кому из кое-кого, или наоборот, как хотите, так и понимайте. Он, о котором я здесь хочу сказать, он был, если по правде, и не из тех, и не из этих, то есть он был из тех и из этих, из тех же белков, жиров и углеводов, что и мы все, нынешние, и некоторые, и кое-кто, и все прочие сукины дети. От него и следа не осталось, и, что до меня, то я точно знаю: придет день – и ни от кого из нас ничего не останется. Может быть, только история вроде той, что я собираюсь рассказать. Только он сам рассказал бы эту историю лучше.

Глава 2. Колобок
Тут и рассказывать нечего. Каждый поступил бы на моем месте, как я, если бы окно было открыто. Я только не знаю, кто его открыл, меня не было при этом. Может быть, сам Старик, хотя это маловероятно; может быть, Старуха; скорее всего, кто-нибудь из негров. Они, эти чертовы негры, вечно оставляют окна открытыми. Признаться, в первые минуты я и не думал об окне, кто его оставил открытым, и только возле мельницы Джошуа Армстронга мне пришло в голову, что это кто-то из негров. Только я подумал: «Вечно они окна не закрывают, эти негры», ‒ а Медведь уже был тут как тут. От него так несло самогонкой, что я сразу смекнул, чем они с Джошуа Армстронгом занимались на мельнице, но это, как говорится, была только одна сторона дела. А с другой стороны, я отлично понимал, что, как ни вертись, без разговора не обойдешься. Так оно и получилось. С пьяницами всегда так получается. Ну я и наплел ему такого, что он только глаза вытаращил. И самое забавное, что все это было чистой правдой: и насчет короба, и насчет сусека, и про бабушку с дедушкой, и про то, что не догнать ему меня после тех дел на мельнице Джошуа Армстронга. И я ушел. И от Волка ушел. А от Зайца я и подавно ушел.
Глава 3. Лиса
На суде меня спрашивали о разном, что, мол, да как, и Гэвин Стивенс, сын старика Стивенса, того, что был у нас прокурором округа, все хотел мне объяснить насчет какой-то презумпции, но у меня от таких слов только голова кругом идет, как тогда у мельницы – от голода. Мы в Джефферсоне таких слов отродясь не слышали. А потом, когда мне предоставили последнее слово, прежде чем упрятать на 25 лет, я прямо так и сказала, что никакой вины за собой не знаю, потому что я не какая-нибудь потаскуха, но уж если кто сам этого хочет, то устоять просто невозможно. А он сам этого хотел, его бы никакой шериф не заставил, если бы он не хотел.
И Гэвин Стивенс, весь бледный, когда меня уводили, все твердил: «Какого черта вы не послушали насчет презумпции, ей-богу, какого черта?!»
Перевод с английского Р. Райт-Ковалевой под редакцией Хинкиса

Эрнест Хемингуэй
Кола Бок
1
Старик жил со своей старухой у самого моря. У самого синего моря. Старик ловил рыбу и пил водку, и ловил рыбу, и пил водку, а она пряла пряжу. Он вышел помочиться и долго смотрел на свою звезду, и ему, как обычно, как почти каждый вечер, казалось, что его звезда разгорается все ярче по мере того, как его мочевой пузырь освобождается от жидкости, а вокруг были сосны, пустые бутылки, перевернутые лодки, пляж Капакобана, шум волн и замирающее журчание струи, и Его Мысль, та же, что и вчера, ежевечерняя мысль, похожая на звезду, и она становилась все яснее для него по мере того, как мочевой пузырь освобождался от жидкости и журчание струи становилось все тише.
«У меня хорошая старуха, ‒ думал старик, ‒ и если я скажу ей о коробе и о сусеке, она поскребет по коробу и пометет по сусеку. И у нас будет КОЛОБОК. Пусть он будет. Пусть будет, и пусть все они говорят что угодно!»
‒ Он там, ‒ сказала старуха. – Он там, и ты можешь пойти и взять его.
‒ Хорошо, ‒ сказал старик, ‒ сейчас мы пойдем и возьмем его вместе.
‒ Нет, ‒ сказала старуха. – Ты возьмешь его сам. Прости.
‒ Ты самая лучшая старуха от Майями до Рио, слышишь?
‒ Слышу…
Она слушала, как он шел на кухню, к сковороде, и вспоминала те дни, когда она танцевала в Карнеги-холле, и старик каждый вечер ждал ее у подъезда в своей моторке, те дни, когда он почти не пил водки и только ловил рыбу, самую лучшую рыбу на свете, и они приезжали в его особняк и ложились в постель, а утрами Сол Юрок приносил им кофе в спальню…
‒ Его там нет, ‒ сказал старик. – Его там нет, но мы вместе, и ты не должна плакать.
‒ Он был, ‒ сказала она.
‒ Я знаю, ‒ сказал он. – Он был, а теперь его нет, но это не важно, потому что есть водка и рыба, и пляж Капакобана, и ты. Не надо плакать. Может быть, он вернется.
2.
Теперь, когда все было позади и гондола тихо скользила по черной воде канала, ему захотелось петь для нее. Петь для Колы. Потому что все они: Гарри Заяц, Микки Медведь и Волк Коннет – уже начинали тускнеть в его памяти. Они стали похожими друг на друга с их голосами, педерастическими или хриплыми, с их волосатыми ногами и вечным желанием выпить. И закусить. Так было под Теруэлем, где Гарри Заяц подхватил триппер и плаксиво ругался, и повторял в бреду: «Я тебя съем, КОЛОБОК, я должен тебя съесть». Так было среди каменистых равнин Андалузии, где Микки Медведь бегал менять штаны после каждого налета бошей. Тогда он понял, что такое медвежья болезнь. И тоже все твердил про жратву. Так было в Эстремадуре. Арена, залитая светом прожекторов, и Волк Коннет с отрезанной косичкой, и подушки, летящие с трибун прямо в его хищно оскаленную пасть…
Теперь, когда все было позади, а справа и слева Венеция, и впереди Венеция, и сзади, если обернуться, ‒ но он не оборачивался, потому что смотрел на Колу, рыжую и равнодушную, и он хотел петь для нее, как тогда, под Теруэлем:
‒ Я по коробу скребен, по сусеку я метен… *
* Испанская песня времен гражданской войны.
Гондола ткнулась в песок, и он перевел дух.
‒ Ты никогда раньше не пел для меня, ‒ сказала она.
‒ Я хочу тебя, милый, ‒ сказала она. – Подвинься ближе и спой еще. – Она была рыжая, и у нее блестели глаза. И он пел для нее еще раз и еще, до того мгновения, волшебного и страшного, когда ощутил себя в ней…
Перевод с английского Вл. Лугового
осень

Владимир Луговой. Я - американский шпион

У меня перестал работать видеомагнитофон «Сони», и я пошел в радиомастерскую, чтобы мне его там починили. В радиомастерской у меня взяли деньги вперед, выдали квитанцию; по ней через неделю я получил обратно свой аппарат, однако он продолжал бездействовать. Дело было в пятницу утром, а в пятницу вечером, как я выяснил в понедельник, радиомастерская накрылась. Я зашел еще через неделю; на месте радиомастерской уже работала кавказская шашлычная с казино и стриптизом. Искать концы было себе дороже. Жаловаться я не стал.
Я взял свой видик и отправился с ним в соседний подъезд собственного дома, к знакомому баянисту Сашке Трошину, который в связи с отсутствием в последнее время спроса на баянистов приторговывал динамиками для «тонаров» и палаток и кой-чего вроде бы в радиоделе волок. Я пришел к нему с пивом и рассказал о своих неприятностях. Саша, человек толстый и злой, выслушал меня, попивая пиво, и обещался помочь, познакомить с радиомастером Алексеем Щербаком, каковой в годы застоя слыл гением вычислительного центра НИИАА (что-то связанное с Арктикой и Антарктикой), но после нескольких лет хронического неполучения зарплаты стал очень много выпивать и уволился. А потом он стал по соседству, в «тонарах» и палатках, брать заказы на ремонт радиоаппаратуры и вычислительной техники и в связи с этим пьет очень много.
— До поросячьего визга, — сказал Трошин. – Он сейчас должен ко мне прийти с похмела, и, пока он твою «соню» не посмотрит, я ему на пиво не дам.
Вскоре и вправду явился Щербак. Он открыл и посмотрел мой видик, обещался все исправить в лучшем виде и в кратчайший срок, но добавил, что дело не в самом видике, а в телике, надо их в комплекте посмотреть у меня дома. Телик и вправду у меня был отечественного производства, со встроенным декодером, однако же работал великолепно вот уж восьмой год.
Денег на пиво баянист радиомастеру, как и обещался, не дал, и мы с Алексеем отправились сперва в палатку, где я купил водки, а потом к нему домой – ее пить. Почему не ко мне, где ждал нас телик? Я честно признался, что в моем холостяцком флэте плоховато с закусью. Щербак же заявил, что супруга-торгашка всегда возвращается домой из своего супермаркета с полными кошелками.
В его двухкомнатной малогабаритной квартире, в хрущевке, все оказалось тип-топ: недурственная домашняя библиотека, рабочий стол с амперметрами и паяльниками, тахта, палас, горка с хрусталем и обеденный стол под плюшевым бордо с массивной пепельницей посредине. То была семейная жилая комната, куда мы зашли на минутку – поставить видик и сразу двинулись на кухню – выпивать и закусывать. После первой стопки поговорили за российскую историю от Нестора до Гумилева. После второй Щербак стал напевать про музыку Вивальди. А после третьей мой радиомастер откровенно признался, что у него есть в заначке энная сумма денег, и лучше сразу нам с ним скинуться на вторую бутылку и мне одному сходить за ней в магазин, там через полчаса обеденный перерыв; он же, Щербак, пойти со мной не может, поскольку должен продавщице за «баттл ов портуайн, да и фэйс у меня не найсовый». Пока я сбегал, он отварил пельменей; мы пили, закусывали и болтали о политике и футболе; в речи моего собеседника все чаще звучали английские слова и выражения с тем неповторимым произношением, какое свойственно только выпускникам советских технических вузов, сдававших «тысячи». Дошло и до анекдотов. Он рассказал про то, как один человек снимал колесо со своей машины, а другой проходил мимо с молотком. Тот, что с молотком, спросил: «Ты что тут делаешь?» «Не видишь разве, колесо снимаю», — ответил автомобилист. Тогда другой мужик грохнул своим молотком лобовое стекло и говорит: «Ну и ладно. А я тогда приемник сниму».
Я в свою очередь рассказал о том, как в свое время на Тамбовщине колхозники задержали великолепно подготовленного агента американской внешней разведки, тайно заброшенного в СССР. Диверсант шел тропинкой луговой, зелеными просторами и, по замыслу своих шефов из Лэнгли, выглядел как все в этой сельской местности: кепчонка-малокозырочка, в зубах – прикушенная беломорина, телогрейка, кирзачи – словом, механизатор как механизатор. И тем не менее колхозницы и колхозники, занятые косовицей, сразу же признали в нем шпиона, схватили и сдали куда надо!
— Как же они его раскололи? – спросил Щербак.
— Очень просто. Он был негр.
Денег больше не было, и я пригласил Алексея к себе в гости на бутылку болгарского бренди, и мы пошли. По дороге я вспомнил, что мы забыли у него дома мой видик.
— Ничего. Невер майнд эт олл, — с апломбом сказал радиомастер. – Главное не видик. Главное – телик.
У меня дома под бренди с лимоном английские слова и выражения с техвузовским акцентом потоком хлынули из Щербака. Многого я не понимал. Он деловито пощелкал ногтем по экрану моего «Рубина» и сказал, что в квартире темновато, надобно для осмотра вынести телик на лестничную площадку, но сам он нести не станет, потому что у него грыжа. Я признался, что у меня тоже грыжа, а сделать операцию все никак не соберусь. Тогда, узнав мой точный адрес, он позвонил по телефону и вызвал нам на помощь двух своих, как он сказал, бест-френдов, бывших коллег по НИИАА, кандидатов технических наук, очень порядочных евреев Гарика и Марика.
— Мебельный? – орал он в трубку. – Хэллоу! Это мебельный?
— При чем тут мебельный? Они же кандидаты…
— Кандидаты. А сейчас такелажниками работают в мебельном.
Коньяк мы прикончили, я сгонял ниже этажом и одолжил у приятеля Никодима четвертинку технического спирта. Мы слегка развели спирт водою из-под крана и маханули стаканами под конфетку «Сливочная коровка». Это было как выстрел в желудок.
Гарик и Марик все не шли.
Вечерело.
Чтобы не уронить себя в глазах гостя, я спустился в подвальное помещение к дворнику Борису, в прошлом герпетологу, и тот дал мне взаймы до завтра бутылку портвейна «Кавказ» и впридачу – одну вяленую воблу.
После первой портвейна Алексей, зловеще косясь и криво ухмыляясь, простукал в квартире стенки, увел меня в мой совмещенный санузел, пустил воду, как в фильме с Сильвестром Сталлоне, и сделал мне признание, что он – американский шпион.
Я сделал Алексею аналогичное признание. Более того, я сознался, что свой срок за шпионаж уже отбыл, потому что это именно меня задержали тогда колхозники на Тамбовщине и сдали куда надо за то, что я был негром.
— А на зоне ты перестал быть негром? – спросил радиомастер.
— Нет, - отвечал я твердо. – Я и сейчас негр. И ты, Алексей, тоже негр. Не спорь.
— Буду спорить! – запетушился мой коллега по работе в Лэнгли. – Я индеец! Чероки! Джип! Не веришь? Сейчас я издам боевой клич нашего племени…
Зачем-то он выбежал на лестничную площадку и там издал свой клич. Он кричал очень громко, с хрипом и с подвывом. Вскоре за железными дверями моих соседей по лестничной площадке бизнесменов Кирилла и Юлии завыли соответственно ризеншнауцер и бультерьер. Ниже этажом, в трехкомнатных частных яслях вдовы Шарафетдиновой, залились плачем младенцы. Сверкнув снопом искр электрического разряда, на этаже вырубился лифт.
Наконец Алексей докричал свой клич. И в самое время: по лестнице, медвежевато ступая, поднимались кандидаты-такелажники. Один из них вошел в квартиру и легко, как пушинку, вынес мой тяжеленный, ламповый еще «Рубин» на лестничную площадку; другой взял под мышку радиомастера и понес по лестнице вниз. Алексей не сопротивлялся и только хохотал зловеще и ухал совой. Я заперся в квартире и рухнул в постель как был, в одежде.
Поутру своего телевизора на лестничной площадке я уже не застал. Запив болеутоляющее «Жигулевским» пивом, я позвонил баянисту Трошину, и тот сквозь зубы мне сообщил, что жена-торгашка наняла машину и увезла радиомастера к матери в Можайск. Я спросил у баяниста телефон радиомастера, тот дал. Я позвонил. Меня послали по-венгерски мужским басом. Больше я не видел своего видеомагнитофона.
И телевизора. И радиомастера Алексея Щербака я тоже больше не видел.
осень

Владимир Луговой. Лихие девяностые, или Как я себя на помойке нашел

В то утро я проснулся у себя в квартире на девятом этаже от надсадного рева автомобильного двигателя. Сперва подумалось: проспал, уже три пополудни, и за стеной Бобка, соседский даун-спиногрыз, врубил по телеку «Формулу-1». Но нет, на таймере светилось 8.15. Бобка только что ушел в школу. Я выглянул в окно. Внизу, на парковочной площадке, водила средних лет, укладывая в багажник только что отвалившийся глушитель, прогревал двигатель красного «Запорожца» с битой задницей: крышка капота этого самого двигателя была самострочная, из кровельной жести, некрашеная. Небо хмурилось, мотор агрегата с комбинированным кузовом выл и взрёвывал на всю округу, из окна соседнего подъезда женщины истошно кричали по-грузински, и вскоре прямо у ног незадачливого водилы разбилась пивная бутылка. Тогда он сел в свой «макларен» и уехал с нашей парковочной площадки, при этом из кармана его куртки выпал и остался лежать на асфальте белый прямоугольник — конверт.
Не придав этому значения, я закурил и стал собираться на утренний джоггинг в близрасположенный парк «Дубки». По дороге в парк я подобрал конверт. Он был нераспечатан. Очевидно, адресат только что получил его и не успел вскрыть, как у его «Запорожца» глушитель отвалился. Что ж, подумалось мне, всякое бывает, надобно будет при случае отослать письмо по означенному на нем адресу, и ежели в нем, как это теперь нередко бывает, скрыто взрывное устройство, то пусть по этому адресу и жахнет. Но конверт оказался без адреса, явно не отечественного происхождения и, судя по всему, был отослан адресату с оказией и передан из рук в руки. Как быть? Приклеить сообщение о находке к двери своего подъезда? Но мало кто стремится вновь посетить места, где в них из окон швыряют пивные бутылки. Дать в газете объявление? Но в какой? Их море теперь, и вероятность того, что водила без глушителя прочтет именно эту, ничтожно мала…
Набегавшись в парке, я присел на скамейку и еще раз, теперь уже внимательнее, осмотрел свою находку. Любопытство разгоралось во мне: верно, адрес на конверте отсутствовал, зато присутствовали сведения об отправителе – конверт был официальный, с вензелем из двух сражающихся львов и готической вязью реквизитов, прописанных золотыми буквами. С моим скромным багажом институтских английских «тысяч» я с большим трудом вникал в смысл написанного, однако же всё оказалось относительно просто: «Марк И. Крейдфин, Лорд ‒ хранитель Печати Ее Величества Королевы Великобритании, Шотландии и Уэльса, личная канцелярия. Особое отношение».
Ничего себе уха!
Тут дело не бомбой в виде чайного липтоновского пакетика пахнет, здесь более всё смахивает на ниточку из шпионской сети какой-нибудь. Ми-пятой или интеллигентного сервиса.
Снестись по почте с личной канцелярией этого Крейдфина? Глупо! Проще самому отнести письмо на Лубянку, так ведь затаскают потом… Нет, на Лубянку нормальный человек ни при каких обстоятельствах сам не пойдет, тем более я, скромный инженер, ныне работник частного торгового сектора, проще говоря, продавец из хлебного «тонара», что стоит неподалеку от моей девятиэтажки на Бутырском хуторе, любитель умеренной выпивки и криминального чтива. Повторяю, криминального чтива! Думайте обо мне что хотите, господа, я вскрыл конверт!
Позвольте же донести до вас содержание нескольких страничек, вложенных в него.
***
«Июля месяца 21 дня 1999 г. от Р. Х.
Дорогой братухан!
Пишу тебе из Скагнесса, графство Эссекс, Великобритания, в ответ на твое жалобное послание из Москвы по моему лондонскому адресу. Податель сего передаст тебе при встрече три тысячи фунтов, которые ты просишь на оплату скопившихся долгов и стиральную машину для Машки. Посылаю сколько просишь, нужно будет еще – пиши, вышлю любую сумму, деньги для меня сейчас не проблема. Только отсоветуй ей покупать эту итальянскую подделку под порше, а пусть лучше купит «Симменс», у «Симменса» и фронтальная загрузка больше, и габариты подходящие для вашей двухкомнатной виллы.
Однако это все детали, бытовые, так сказать, подробности, главное же, что насторожило меня в твоем послании – это его тон: растерянность сквозит из каждого абзаца! А в конце, после показной бодряческой фразочки о том, что, мол, где наша не пропадала – так и хочется дописать от твоего имени: «Боюсь завтрашнего дня, никак не могу вписаться в рыночную действительность».
Понимаю тебя, братухан, сам через все это прошел. Чтобы подбодрить тебя, посылаю несколько страничек из моего нерегулярного дневника за 1991 – 1996 годы, пятилетия, в течение коего мне пришлось в Москве особенно тяжко. Записи идут подряд, без дат и месяцев, но даты – не главное, и я вовсе не призываю тебя следовать моему примеру, однако…
Держи хвост пистолетом. Твой братухан Марк».
***
У нас в России в последнее время появилось немного богатых людей и очень много бедных. Бедным разрешили побираться, богатым – беспредельно богатеть. Свобода, блин, свобода!
Получив медаль за оборону Белого дома России в августе 1991-го, я сделался безработным. В растерянности по инерции продолжал каждое утро бегать кросс по аллеям Ботанического сада с промежуточным финишем у Останкинского пруда, что рядом с Телецентром, откуда меня сократили по собственному желанию за пьянку в рабочее время. Денег не было, и оттого кушать хотелось очень.
В счастливые дни авторских поступлений за старые песенки я питался пельменями с «Краснодарским» соусом, жарил к чаю оладьи; однако же поступления все редели, и счастливых дней становилось все меньше. Плохо мне было после дней относительного преуспеяния в застойные времена! Я утешал себя тем, что напоролся на то, за что боролся, все же я был не на зоне и не на кладбище, никто не мешал мне беспредельно богатеть или побираться, однако же я впал в депрессивное состояние и всё не побирался, и никак не богател. Поступил даже было на работу – дворником в среднюю школу, но продержался недолго и был уволен по собственному желанию за пьянку на работе и кровавую драку с коллегой из соседнего детского садика – из-за совковой лопаты. Поехал в город Елабугу в детский театр завлитом, однако же вскоре опять был уволен по собственному желанию за пьянство на работе с монтировщиками декораций новогоднего спектакля «Ёлочка, зажгись!». Местная Снегурочка, супруга главрежа, пожилая еврейка со шнобелем, как раз и сказала со сцены: «Ёлочка! Зажгись!» И в то же мгновение толпа пьяных монтировщиков, я – во главе, с ором и свистом повалила на сцену, изображая детский хоровод. Снегурочку, по словам очевидцев, хватали за пышные места, сшибли ёлку и прошлись сапогами по лампочкам. Главреж нечаянно вырубил свет. В темноте в зале закричали женщины, залились плачем дети, несовершеннолетние качки с задних рядов заорали: «Атас!» Приехали пожарные и местный ОМОН…
Пришлось мне вернуться в Москву, и я вернулся, и продолжал бегать кросс. Унижался, одалживал по мелочи у старухи матери и богатенькой младшей сестры, распродавал библиотеку: Лермонтов, Плутарх, Жорж Блок «История великих океанов», Диоген Лаэртский и какой-то Регузова Епутнев, «Избранное» в 10 томах in folio. Хлеб, соль, сахар, спички, сигареты, вместо водки – лосьон «Пингвин». «Пингвин»! Боже, на кого ты оставил детей своих?!
Как-то раз на лавочке у подъезда соседней пятиэтажки, еще безлюдным утром застал почти нетронутую бомжами закуску: сковороду жареных карасей. Подошел, воровато озираясь, быстро скрутил из «Советского спорта» кулек, ссыпал в него рыбу и побежал солидной трусцой, как бы с сюрпризом для любимой кошки. О нищета! Да не было у меня никакой кошки!
Дома, не подогревая, я съел карасей прямо из кулька под чекушку неразбавленного технического спирта – подарок соседа, сердобольного программиста из «НИИАА» (что бы это значило?).
А потом всё напевал в совмещенном санузле возникшую в подкорке и сразу привязавшуюся песенку:
Хороши караси,
Хороши караси,
Хороши, хороши, хороши
Караси, караси,
Караси, караси, караси…
И так далее.
Все хуже шли дела.
И вдруг однажды…
Никогда не забуду, как подобрал свой первый окурок.
Это случилось 22 июля 1994 года.
Накануне был день моего рождения. А я о нем забыл. Какое счастье! Какой подарок судьбы! Как преданны мои друзья, как верны и прекрасны дамы моего сердца!
Никто из них ни звонком, ни посланием не напомнил мне об этой печальной дате! Лезли в голову подходящие к случаю цитаты: «Это я. Сорок два мне исполнилось года» (В. Ходасевич), «Очутившись на дне, я услышал стук снизу» (С. Е. Лец), «До чего же хорошо кругом!»…
О, сколь многим я обязан окурку, своим толстеньким белым тире на аспидно-черном асфальте, только вчера уложенном на площадке для мусорных контейнеров, что делит путь мой от дома до парка «Дубки» на две равные половины, отметившим уровень последней степени моего падения. Он еще испускал ароматный дымок, и полый, бумажный, с антиникотиновым вкладышем фильтр был слегка перепачкан помадой № 16, Париж, «Элизэ».
Только лишь одну затяжку сделала бросившая его на асфальт незнакомка, уплывающая в марево безлюдных улиц в прозрачном пеньюаре на голое тело, и не было даже белой полосочки от бикини на пышной, колышущейся в такт походке ее попе, венчающей могучие бедра, и крепкие икры, и пятки-репки на иглах каблуков ее домашних бардачных туфелек.
Я проводил ее взглядом до поворота, и поднял окурок, и затянулся так глубоко, как только разрешили очистившиеся на бегу от вчерашней скверны мои легкие, и дым пошел у меня из ушей.
А она ушла.
А я, потный и одинокий, стоял в своих латаных шортах и драных кроссовках на площадке для мусорных контейнеров и курил первый в своей жизни подобранный окурок, и наслаждался нежным ароматом смеси вирджинского табака с турецким, чуть отдающей дорогим парфюмом крокодиловой сумочки. А возле свежеокрашенного в бирюзовый колер мусорного контейнера лежала аккуратно переклеенная скотчем стопочка книг, вынесенных на помойку ранним утром до умопомрачения соблазнительной обладательницей царь-попы.
Мне некого было стесняться.
Я был один, совсем один в мире и в городе.
И я разодрал скотч и перебрал стопочку.
Вспомни я в тот миг о своем дне рождения, я, наверное, завис бы в краю сентиментальных вздохов и охов, где мелькают, как гуппи в аквариуме, фразочки типа «подарок судьбы», «есть Бог» и «справедливость торжествует». Но я напрочь о своем нечаянном юбилее позабыл и просто перебрал книжки, с наслаждением затягиваясь облегченным «Мальборо».
То были «Маленький лорд Фаунтлерой», первое лондонское издание 1891 года, первое же издание гумилевских «Жемчугов» 1910 года, и того же года шеститомник Шеллера-Михайлова, неразрезанный, или, как теперь говорят, «в товарном виде». Было и еще что-то…
Сложив книжки в аккуратную стопку, я пошкандыбал домой и на последней затяжке прочел мысли незнакомки, что вынесла из дома ненужные вещи и бросила, разок пыхнув, сигарету стоимостью в три пачки «Примы»: она думала, как бы не сдох от подлитого в коньяк клофелина ее гость, и как бы найти помимо бабок из лопатника еще и те, что он в клифте заныкал, и как бы не вернулся раньше времени из поездки муженек-бизнесмен.
С того дня я стал приглядываться к помойкам. Возле одной из них я открыл старенький кухонный шкафчик, вынесенный хозяевами на улицу за ненадобностью, и обнаружил заначенные под газеткой и позабытые ими 20 долларов и сто рублей.
На выброшенные бутылки я тогда не обращал внимания, считая их естественным уловом окрестных пенсионерок, да и своих у меня хватало, я их через день таскал на приемный пункт стеклотары через железную дорогу и на обратном пути на выручку покупал пиво и сигареты. Но вдоль асфальтовой дорожки от моего дома до приемного пункта их с каждым днем становилось все больше, и я решил прихватывать для них сумку «Рэнглер» с изображением джинсовой задницы. Мне стало хватать выручки на пиво, сигареты и плюс четвертинку дешевой водки. Но количество брошенных бутылок росло, и я, заменив «Рэнглер» с одной джинсовой попой на «Уайлдкэт» с двумя – мужской и женской, – стал к пиву и сигаретам приплюсовывать уже не чекушку, а поллитранец. И раз в месяц посещать парикмахерскую. Впрочем, хватит о пиве. Пива я более не покупал: каждая десятая «пустая» бутылка, выброшенная за ненадобностью российскими бедняками, была… полной! Ее просто забывали откупорить! Опившись халявного пива, я зашел как-то в шляпный салон «Папа Карло» и купил за сто рублей фетровую шляпу «Борсолино», на обратном пути выпил три бутылки водки с двумя бомжами из Елабуги, они мне в шляпу нассали, пока я прикорнул на травке, и пришлось ее выкинуть. Шляпу было жаль, но я к ее утрате постарался отнестись философски: нефиг мне было ее покупать. Бог правду видит.
Шли дни. Напротив моей скромной девятиэтажки, загородив пейзаж, как на дрожжах вымахали двадцатидвухуровневый билдинг Минобороны, и второй, аналогичный – хозуправления МВД. Газеты вопили о нищенских зарплатах военных и ментов, я даже прослезился от жалости к ним после того, как в прихваченной у военного контейнера выброшенной новой детской коляске прикатил домой правое переднее сиденье от «Жигулей», слегка потертое – из ментовского контейнера. Сиденье я продал соседу-автомобилисту, коляску – его беременной дочке, из выручки отдал долг старухе матери, купил шампанского, позвонил Катюше, референтке из Минюста, пригласил к себе, скромненько так с ней поужинал, ну и…
‒ Считай, что я субботник у тебя отпахала, ‒ сказала она поутру, прихорашиваясь перед трюмо.
Из окна я грустно наблюдал, как за ней подкатил грузин на «Паджеро».
Грустный, побрел на кросс – и на обратном пути купил в ларьке бутылку «Старки». Потом, как сейчас помню, подобрал за гаражом свернутый в трубочку холст, перевязанный массивной серебряной цепочкой. То была, как выяснилось вечером на Арбате, прижизненная копия Карла Брюллова. Цепочку, продезинфицировав ее в «Старке», я надел себе на шею, а прижизненную копию отнес в польское посольство знакомому контрабандисту Чеславу и толкнул за подлинник. А может, то и был подлинник?

……………………
Зашел проститься отбывающий в Австралию, на новое постместожительство, сосед Шнейдерман. Он срочно собирал деньги для уплаты за австралийское гражданство, продавал мастерскую «Ремонт сумок», две двухкомнатные квартиры, дачу, гараж и в хорошем состоянии ижевского «Москвича». Я подумал и взял «Москвича»; на гараж, правда, денег не хватило, зато осталась половина суммы на взятку в ГАИ за водительские права. Остальную половину я выручил в хлебном «тонаре» у грузина за на помойке же подобранный двухкассетник «Грюндиг». И еще осталось на приличную пьянку.
Бедствующий подполковник из билдинга МВД на моих глазах закинул в контейнер здоровенный рюкзак и пошел с атташе-кейсом на работу. Дело было утром. Я выждал, пока он скроется за углом, вытащил рюкзак из контейнера и, как свой, не развязывая, поволок домой. Рюкзак был очень тяжелый. Еще бы! Пара бараньих огузков из морозильной камеры, пара датских кур для жарки оттуда же и две трехлитровки вишневого варенья без косточек!
Настало лето. Июньским утром приметил у контейнера коллегу, старикана в стареньком «адидасе» с жутко знакомым лицом. Ба! Да это ж Бекицер! Когда-то он был тренером детской футбольной команды, в которой я играл.
‒ Ты не узнаешь меня, Аркадий Борисович? – спросил я. – Это же я, Марик из «Звездочки»!
‒ Немудрено, Марк, ‒ ответил он. – В те давние годы вы почему-то не носили усов и бороды!
Мы разговорились, и старый тренер пригласил меня в гости на чашку чая. По дороге к нему я купил в киоске газету со статьей о тяжелой пенсионерской доле.
Старый тренер проживал с немолодою супругой в хрущевке, квартира была как квартира, с ковром во всю стену и «горкой» с хрусталем и спортивными трофеями, с цветным телевизором и самоваром на покрытом веселенькой клеенкой столе. Собственно говоря, старики жили только в одной из двух комнат и на кухне, вторую же комнату заполонял черною полированной своею громадой рояль «Бехштейн». Супруга Аркадия Борисовича, Сара Абрамовна, еще до нашего прихода отправилась в магазин, и, когда мы со старым тренером расположились за кухонным столиком, он, воровато осмотревшись, зашел в совмещенный санузел и достал из сливного бачка бутылку отличного армянского коньяка, обклеенную лейкопластырем с надписью «Яблочный уксус». Достал из холодильника лимон и сырок «Дружба», порезал хлеба и повел свой неспешный рассказ. Коньяк мы с ним, естественно, мирно попивали из чайных стаканов с подстаканниками, на случай слишком поспешного возвращения с шопинга Сары Абрамовны. «У нее уже нет обоняния, ‒ сказал тренер, ‒ а цвет этого напитка точно такой же, как цвет цейлонского чая».
‒ Вы скажете, Марк: «Позорный старый еврей, он роется в помойках!» А потом вы у меня спросите, откуда у Аркадия Борисовича этот инструмент, если Аркадий Борисович – отнюдь не Святослав Рихтер и даже не Яков Флиер? Что ж, я отвечу вам: этот инструмент – из того самого контейнера, возле которого сегодня утром я имел удовольствие с вами встретиться. Он себе лежал там, а его аккуратно отвинченные ножки валялись рядом, под кучей никому не нужного мусора. Я скорым шагом пошел домой и сразу позвонил в администрацию спортивного общества, где проработал всю свою жизнь, и новый председатель, молодой парень, выделил мне, как почетному пенсионеру, грузовой автомобиль «Газель» и послал на нем ко мне двух крепких юниоров из секции тяжелой атлетики. Да, да, как говорят теперь по телевизору, безвозмездно, то есть даром! Эти два юниора легко, как пушинку, доставили инструмент ко мне на мой второй этаж, привинтили к нему ножки и поставили в той комнате. Я не отрицаю, инструмент был слегка потерт и весьма потрепан, к тому же он, как говорят музыканты, «не строил», но согласитесь, Марк, ведь вы не знаете моей первой трудовой профессии и вы не знаете, с кем ваш старый тренер вот уже сорок пять с лишним лет иногда выпивает водку! Мне нечего скрывать! Моя первая профессия – столяр-краснодеревщик, и это – раз, а два – так это то, что вот уже сорок пять лет с лишним по праздничным дням ваш старый тренер выпивает водку со своим земляком из Жмеринки, с Гришкой Кантором, настройщиком роялей из Союза наших советских композиторов! Теперь вам многое понятно, но я еще не сказал всего. Через несколько дней после нашей с Григорием встречи за водкой по поводу еврейского праздника Пурим Григорий настраивал фортепиано в кабинете израильского консула, да, в ихнем посольстве, и намекнул консулу про этот инструмент. И консул, Лейб Гершевич, очень заинтересовался, он приехал ко мне! Он предложил мне за инструмент тридцать тысяч долларов, я сказал – сорок, и мы сошлись на тридцати трех. Но и это еще не весь мой рассказ. Я хочу добавить, что прошлым летом мы с моей Сарочкой снимали комнату в живописном местечке под Лобней, в небольшом деревянном доме, который его хозяин Опанас хотел продать всего за пятнадцать тысяч американских долларов, но у нас с Сарой не было этих пятнадцати тысяч, хотя мы очень хотели купить домик у Опанаса! У нас вообще не было денег, кроме нашей пенсии! Теперь – совсем другое дело, позавчера мы с Сарой съездили на электричке к Опанасу, и Сара на обратном пути твердо сказала: «Аркадий! Теперь мы можем купить этот дом, мы будем доживать свой век на свежем воздухе, разве это плохо? Мы поставим АГВ и сможем жить там даже зимой, а квартиру в Москве мы отдадим нашей внучке Даше с ее хахалем Трофимом, может быть, тогда они, наконец, поженятся, ты меня понял?»‒ «Я понял, ‒ ответил я. – Мы убьем с тобой сразу двух зайчиков!» Но и это еще не все. Знаете, Марк, что я сейчас мечтаю найти на какой-нибудь мусорной свалке?
‒ Знаю, ‒ответил я. – Скрипку Страдивари.
‒ Нет! Я мечтаю найти рогатую антенну для моего черно-белого «Рекорда», который я подобрал сами понимаете где. Сара обожает все эти длинные южноамериканские сериалы, но я должен смотреть спорт! Я подключу «Рекорд» здесь, на кухне, и мы с женой больше ни о чем не будем спорить!
…………………………
По старой памяти меня, как автора популярных песенок для детей, пригласили на выступление в соседний детский сад, со штатным дворником коего Борисом я, как было упомянуто выше, поссорился из-за совковой лопаты. Детсадовская директриса, в прошлом уборщица Глашка, просила по телефону старого не поминать, бывший же дворник Борис, ныне президент концерна и депутат Госдумы от либерал-демократов, обещал подскочить на мое выступление с сынком-оболтусом на госдумовской «Волге». Я дал согласие выступить, хотя Глафира честно предупредила, что выступление будет шефское,‒ я замыслил стрельнуть у депутата-дворника стольничек без отдачи от его миллиардов: на кармане у меня была пятерка, а из продуктов дома – только макароны и «Краснодарский» соус. Надев концертный костюм, я скромно закусил макаронами джин «Гордонс» из непочатой, в траве подобранной бутылки, закурил, подошел к окну…
О судьба! Армянин на «БМВ» подвез к моему подъезду Катюшу, высадил ее и был таков. А она, вся в белом, соблазнительной своею походочкой потопала в мой подъезд. Ворвалась с двумя пакетами, полными снеди и пойла, и прямо в прихожей, не говоря ни слова, стала раздеваться. Выступление отменять было уже поздно, посему прелюдия романа состоялась у нас, как обычно, на коврике в прихожей. Катя сказала, что у нее отпала «стрела» с итальянским пресс-атташе за двести баксов, и она всю ночь свободна, так что может меня подождать.
Я побрел в детсад на выступление, отбарабанил для детей свои сорок минут; дворник со спиногрызом так и не приехали, денег мне не дали, зато вручили букет и пригласили за родительский стол, попросили почитать чернуху. Я читал, а сердце рвалось домой, к Катюше. Пили спирт, пили «Сахру», пили водку, пили шампанское, пили домашний самогон детсадовского баяниста, настоенный на ржавых гвоздях; домой по темной улице я возвращался на автопилоте. Остановился у контейнера возле детской поликлиники – очень хотелось блевать, но я удержал порыв: в траве узрел нераспечатанную полимерную упаковку, 12 стограммовых баночек зернистой икры и коробку самарского шоколада. Прибрал деликатесы в пакет с джинсовыми задницами и уж потом…
Рвало меня долго и мучительно, глаза лезли из орбит.
Потом по ошибке забрел не в свой подъезд, долго звонил в чью-то дверь, минут через 15 ее открыла испуганная дама в халате наизнанку, увидев меня, почему-то обрадовалась, захлопала в ладоши, и тогда из-за ее спины появился здоровенный культурист и напоил меня «Боржоми».
До дверей своей квартиры я, благодаря этому, добрался, Катюша мне открыла, она была голая, я, как слепой, шагнул вперед и рухнул на нее с икрой и шоколадом. Она заверещала на весь подъезд, но выползать из-под меня, кажется, не стала…
………………
Такие вот пироги, дорогой братухан. Тут мои записки заканчиваются. Как ты знаешь, через полгода после памятного выступления в детсадике я, бодрый и одухотворенный, в кроссовках, джинсах, немаркой курточке, без узлов и чемоданов, с одной только спортивной сумкой «Адидас» через плечо улетел с молодой женой в город Лондон, где с тех пор и проживаю постоянно. Впрочем, нет. Когда в парламенте наступают каникулы, мы с Джейн перебираемся поближе к природе, в Скагнесс, отдохнуть в замке ее папочки, моего тестя, царство ему небесное, нормальный был мужик. Как ты помнишь, тестя мы похоронили в позапрошлом году, и я, как единственный представитель его семьи мужского пола унаследовал его титул и кресло в Палате лордов.
Кстати, я ведь никогда тебе не рассказывал, как мы с Джейн познакомились. Как-то неудобно было. Да и она, как мне тогда казалось, могла бы огорчиться, если бы я взял да предал огласке эту нашу маленькую семейную тайну. Ну а сейчас…
Короче, дело было так: ехал я на своем, уже изрядно потрепанном «москвичонке» мимо Останкинского телецентра, там, где квадратный пруд, и, миновав это мое бывшее рабочее место, чисто автоматически притормозил возле мусорного контейнера-кузова, набитого доверху собранной окрестными дворниками осенней листвой. Вышел, закурил, хотел уж было слить водичку из пузырька, и вдруг… Может, это мне померещилось? Я подошел поближе – никаких миражей и галлюцинаций, в самом деле, на ворохе листьев спала Дюймовочка – невысокого роста молодая особа в клетчатой шотландской юбочке, белом пуловерчике и в туфельках от Гуччи. А рядом с ней в поэтическом беспорядке – фотоаппарат, диктофон и сумочка из натуральной крокодиловой кожи. Какая славная пожива для местных бомжей, сексуальных маньяков и мальчишек-пироманов, поджигателей мусорных контейнеров! Я, понятное дело, стал барышню будить, но она все не просыпалась, и, завидев приближавшуюся к нам группу подозрительных личностей, я, кряхтя и отдуваясь, потащил девушку в свой тарантас. Оказалось, она, собкор крутого британского еженедельника, была, в сущности, почти непьющая девочка, а наши киски-журналистки, акулши пера, стали ей в бокал на ихних бабских журналистических посиделках наливать все подряд. И она, чтобы не уронить себя в их глазах, все это послушно пила. После чего, набравшись до изумления, ушла с банкета по-английски не в ту сторону и прилегла вздремнуть в помойку, где я ее и нашел. Вот и вся история. Мы подружились с Дженнифер, да месяца через три и обвенчались в Елоховке. В свадебное путешествие махнули аж на пустующую дачу друга Леши в Вербилки, новобрачная оказалась, кстати говоря, девицей. Но это так, к слову. Я же, век воли не видать, честное пэр-английское, подобрал себе на помойке лучшую из жен! Джейн ждет малыша и передает большой привет вам с Машей. Когда соберетесь, приезжайте в гости.