Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Новогодний

100 фактов обо мне

По примеру _vielleicht eрешила выложить в верхний пост 100 значимых фактов о себе - чтоб все знали, с кем имеют дело. Не обещаю, что сегодня сподвигнусь на все 100, но буду добавлять постепенно. Итак, поехали:

Collapse )
осень

Очередная подборка ранней лирики Владимира Лугового

29. Поэма
Пророчества расставлены по эрам,
Ветрами вымыта литая бронза дел.
И вот по улице несет листки поэмы,
И вот идет пора решить ее удел.
Продуты переулков каменные трубы,
Ждут люди на углах, подняв воротники.
Они должны решить. Им холодно и трудно,
Их брови на глаза надвинуто низки.
О, вот ее слова, она еще не спета,
Она еще в плену у черных строк и с троф,
Но все ее слова из радужного спектра,
И каждый слог на цвет невыдуман и строг.
Подвижно и легко смещен ее рисунок,
Размашисты мазки, и легкость форм смела,
Дома ее – сердца, и, распахнув рассудок,
Тяжелые цвета собой она смела.
О, вот она летит, порою против ветра,
Но самый ветер – суть одна ее глава,
И – люди на углах, и на ладонях – вера,
И – на поэму – вверх – открытые глаза!
30. Поэзия
Они лежат, несверстанные версты…
Но разве дело только лишь в верстах!
И возгласы, чьей воле воздан воздух,
Берутся матерьялом на верстак,

И, рукава засучивая, сутки
Укладывают жизненный уклад,
И все тревожней делаются стуки
В поэзию, как в область неуплат.

И кажется, стихи живут недолго
И осторожно делают шаги,
И, видно, от неотданного долга
Их контуры неточны и шатки.

Но я далек от зависти провидцам,
Чья твердая уверенность стоит
На прошлом поэтических провинций
И будущем технических столиц.

Еще лежат несверстанные версты,
Но разве дело только лишь в верстах?
Полет ракет, чьей воле воздан воздух,
Берется матерьялом на верстак.

31. Босоножки
Приходится – и уезжаешь
Куда-то: летом – на Север,
Весной – на восток куда-то,
Куда-то зимой – на юг…
Можно за это время
Забыть телефонный номер.
Приехав, можно в блокноте
Его обнаружить вдруг.
Можно, вернувшись с севера,
Позвонить хорошим знакомым,
О встрече с другом условиться,
Сказать, что ужасно рад,
Крепко сцепиться ладонями
Прямо на пороге дома
И удивленно поздравить,
Услышав,
Что друг женат…
Рассказать об оленях,
О пургах и о морошке,
Трубку разжечь привычно
И прочитать стихи…
Но вдруг я вижу
В прихожей знакомые босоножки –
И мне почему-то кажется,
Что все это пустяки.

Становится очень грустно
Из-за пары стоптанных туфель,
Которые больше не носят
Ни осенью, ни весной.
Я делаюсь молчаливым,
Я ломаю в кармане грифель.
Я знаю, что босоножки
Сносились в ногу со мной.
В теплых северных пимах
Я ходил по горным дорожкам,
А если дорожек не было –
Прокладывал сам пути.
Как же я не подумал,
Что счастье – оно в босоножках,
Что оно не может подолгу
Рядом со мной идти?

Collapse )

32. Строфы
Разноголосье уличных работ,
Проливом ливня свергнутое вёдро
И – поверху небесного развода —
На мостовой – бензиновый развод.

В такие дни на гофрировку шин
Навертывалась дождевая смазка
И, через борт соскакивая с МАЗа,
Я шлепался подошвами о ширь

Проспекта юго-западной Москвы,
Где в суете готовящейся сцены
Достраивались начатые стены
И надо рвами реяли мостки.

Я без труда вживался в этот труд,
Мне нравилось, работая у крана,
Через плечо поглядывать украдкой,
Как к дому проторяют тропы труб.

Как, накаляясь, в кузове кипит
И небо наполняет пыльной пеной
То розовый, то раскаленно-белый
Бушующий и пышущий кирпич.

А на ветру рябило вразнобой
От руготни прорабов и монтеров,
И рвение забористых моторов
Росло вперегонки между собой.

Такое лето, предложив простор
Для четкого деленья каждых суток
На трудный день и нерабочий сумрак,
Меж этих двух затеивало спор,

И ночь макала перистый просвет
В свои тяжеловесные чернила,
И вновь его старательно чинила,
Вымеривая вымерший проспект,

Где из зарытой свежести зари
Ночную влагу впитывали клубни
и где клубили тлеющие клумбы
душистый дым метьоловой* золы.
*Оранжевой

33. Наташа
Я тобой называл
Борождение брошенных весел –
Это звезды тонули,
Всплывая морскими со дна.
Я давал твое имя
Многоцветной размытости весен –
Ты по свету ходила,
Не зная об этом сама.

Я придумывал дождь,
Делал ветер сырым и промозглым,
Загибал переулки,
Как по пальцам считая по ним,
И на самом последнем,
На самом прямом и приморском
Я придумывал зонтик ‒
И ты укрывалась под ним.

Если имя твое
Мне казалось порой позабытым,
Если мне приходилось
Другие назвать имена –
Эта правда была
Неизвестным тебе полубытом,
И, тебя заменяя,
Меняла она и меня.

34. Вышгород
Меня годы не вышколят,
Лишь нарежут морщин.
Прихожу я на Вышгород.
Мы с ним вместе молчим.

Неулыбчивый некто,
Хмуря улиц гранит,
Он у самого неба.
Его небо хранит.

Средь себя переживших
Темных кровель и кирх
Я нелеп в моих джинсах,
В мокасинах моих.

Но и все же я наспех
В этом царстве торцов
Забываю о распрях
Сыновей и отцов,

Прячу в каменных ядрах
Без особых причин
Сотни бед моих явных
И тайных кручин…

В сердце холод – не холод,
А тот холодок,
Будто небо уходит
У меня из-под ног –

И уносит касательная,
Как ракета, – в века –
Современность,
Как Сааремаа, –
Далека и близка!
35. В полночь на улице
В полночь наша улица небом полна,
Вымытым асфальтом отражая звезды.
Ветер, пробуждаясь от чуткого сна,
Трогает руками воздух…

В небо смотрит юноша, в небе над ним
Искрой голубою ярко светит Вега…
Сколько окон в доме – из них за одним
Девушка, чье имя Вера.

Может быть, не спит она, может, и спит,
Девушка знакомая, чье имя Вера…
Юноша, мечтая, на небо летит,
Чтоб достать ей Вегу с неба.

Ничего, что может пока лишь в мечтах
Самых дальних звезд достигнуть он к рассвету –
Будет ему проще в знакомых местах
Провести свою ракету!

В полночь наша улица небом полна,
Вымытым асфальтом отражая звезды.
Ветер, пробуждаясь от чуткого сна,
Трогает руками воздух.
36. Ровесникам века
Хорошо бы нам вместе
В каком-нибудь доме собраться.
Но найдем ли мы дом,
Чтоб достаточно был он просторен?
Мы подобного дома
Не отыщем из тысяч, собратья,
Для такого собранья
Еще не один не построен.

Мы по городу ходим,
Не знаем, куда нам деваться,
Нам исполнится двадцать –
Уже мы ровесники века,
Где устроено все,
Чтобы в руки не сразу даваться,
Где совсем не на всех
Поворотах поставлена веха.

И поэтому сызнова
Нас созывают вокзалы,
И от поезда в город
Бредут фонари по перрону,
И поэтому, видно,
В огни прорезаемых зарев
Мы заносим с подножек
Транзиты огней папиросных.

Отправляется поезд…
Но как оправдается поезд,
Если кончится поиск
На поясе редких металлов,
Если сыщется поле –
Или полюс, –
Где правда проспорит,
Где направленность правды
Кому-то еще помешала?

Будет в будущем просто
По нашим идти протореньям,
Будет будничной прозой
Половина из наших поэм…
Будет правильным прошлым
Человек моего поколенья –
Поколенья ракет, семилетки,
Покоренья целинных полей.
37. Дюны
Сегодня ветрено.
Иду я дюнами
С такими светлыми
Своими думами,
С такими светлыми,
Как это море,
С такими светлыми,
Как только можно!
Вон сосны черные
Стоят над дюнами…
О чем, о чем же я
Сегодня думаю?
Погода теплая,
Не о тепле ли?
О нет, не только.
Не о тебе ли?
Сюда, я думаю,
Ты не приедешь,
Мой дом за дюнами
Ты не приметишь.
С рассвета каждого
и до заката
Ты все такая же,
Ты все загадка.
Живешь ты в городе,
Где улиц сотни,
Такая гордая,
как эти сосны,
такая дальняя,
как это море,
такая тайная,
как только можно…
вот ветер с дюнами
в песок играет…
о чем он дует мне?
Он сам не знает!
Погода теплая…
Не о тепле ли?
О нет, не только.
Не о тебе ли?
Сюда, он дует мне,
Ты не приедешь,
Мой дом за дюнами
Ты не приметишь…
В платок батистовый
Вколю я брошку,
В море Балтийское
Платок я брошу.
Станет он плавать,
Потом утонет.
Стоит ли плакать?
Ах нет, не стоит…

38. В Москве сегодня май

В Москве сегодня музыка и май,
Сегодня удивительные лица!
На площади в колонне пляски лихость,
А дальше – марш, и над колонной – мак…

Вот на парад выходит май спортивный,
Ему весь мир, как свитер тесный, мал,
Ему весь мир – как свитер ярко-синий,
Где буквой «М» ‒ Москва, и Мир, и Май.

Ему навстречу, радостны и бурны,
Платками машут пестрые трибуны,
И шум ладоней плещущих растет:
‒ Смотрите, как идет советский спорт!

Смотрите, как шагают эти парни,
Как их походка сильная легка!
Да, радость жить – не лавры и не пальмы –
Их в спорт влекла, звала издалека!

В труде и в спорте складываясь ладно,
Они вели борьбу за эти лавры
И, победив, со всех концов Земли
Отчизне славу с лаврами везли!

И вот он на параде – май спортивный,
Ему весь мир, как свитер тесный, мал,
Ему весь мир – как свитер ярко-синий,
Где буквы «М» ‒ Москва, и Мир, и Май!

39. Трудные строфы
Когда навстречу нас несло,
Какая виделась мне легкость
В твоих улыбках – всем назло,
В накидке, брошенной на локоть!

Твердили все, что нам легко,
Оглядывались вслед завистливо,
А мы от столького зависели –
Всего, что на души легло!

Как стлался сложностями путь,
Какие напряженья лопались,
Какими тяжестями пут
Мы добивались этой легкости!

На взгляд артистки молодой
Или по мнению альтиста,
Отбойный легок молоток
В руках рабочего-артиста.

О, если б знать им наперед,
Не отвлеченно так и скупо,
Что легкость тяжестью берет
Их обоюдное искусство!

Во всем, чего нам не забыть
И только нынче – не припомнить,
Нас цель при помощи препоны
Учила, как себя добыть.

Но мне не верится всерьез
В такую жиденькую легкость,
Что наподобие серег
Качает жизненная ловкость.

Я верю в то, что верен стиль,
Когда – как винтовые лопасти –
Нелегкий запуск дарит легкостью –
Так жизнь слагается и стих!
4.11.1960

40. В открытую жизнь
Монолог
«…Вот и вся моя жизнь.
Вот книги.
А вот бумага,
Она до прихода вашего
Была бела и чиста.
Но вы принесли уверенность
В том,
Что мало-помалу
Моя бумага испишется.
До встречи.
Не ставлю числа».

Утренние звезды
Медленно погружались в небо.
Я вышел с письмом на улицу.
Дышалось ночным дождем.
Подстриженные под мальчиков
Деревья
Дрожали нервно;
Дымила клумба –
Ко времени
Костер ее был дожжен.

Вот и ушел я в плаванье.
Сегодня
Легко и утло
Двадцатилетие вынесло
Меня в открытую жизнь!
Письмо еще не отправлено,
И в это раннее утро
Его,
Как в почтовый ящик,
Мне хочется положить.

Чему конца не положено,
Тому я кладу начало,
Но планов не намечается,
И это к счастью, а то бы…
А то бы я был в известности,
Как редко
Или как часто
Уходит по расписанию
В жизнь
Голубой автобус.

Вот я стою на площади.
Волосы, мысли спутаны –
Как же их много –
Сложностей –
На этой самой Земле,
Вокруг которой
Обыденно
Летят по орбитам спутники
И на которой готовятся
Люди летом к зиме!

А город к солнцу готовится
Верхними этажами!
Гудки приснились окраинам,
Трамваями бредят рельсы…
И вот по асфальту,
Вымытому
Ночными дождями,
Вымытые троллейбусы
Выходят в первые рейсы!

В домах
Спешат к умывальникам выспавшиеся
И невыспавшиеся,
А вместе с ними
К работе
Пора приступать и мне.
Сколько передо мною
Нужного
И невыспрошенного –
И надо об этом думать,
Не думая лишь о сне!

Итак, покончено с планами.
Осталась работа,
Утро;
Осталось
Письмо, не отправленное
Пока,
В карман положить…
Я отправляюсь в плаванье.
Сегодня
Легко и утло
Двадцатилетие вынесло
Меня в открытую жизнь!
41. По следу солдат

Там, на Севере,
Где тундры ровный ропот
Нарастает в такт ветрам с морей –
стыли там нетронутые тропы
юной Революции моей.

На фуфайке
Затянув солдатский пояс,
Там, где руки от работ саднят,
Шел ли я пешком,
Садился ль в поезд –
Вы меня вели, следы солдат.

И солдаты, словно пополненье
С новой суммой разумов и воль,
брали на проверку поколенье,
По себе не знающее войн.

Против ветра шли, а не по ветру,
До костей проглядывали нас,
Веря, что мы выдержим проверку,
Не свернем с пути,
Неровен час…

О солдаты,
Это важно очень,
Чтобы в пику вражеской возне
Революцию
Вручила ваша осень
Новой, в ней родившейся весне!

О солдаты!
Это очень важно,
Чтобы знамя на ветру рвало,
Чтоб всегда
Сквозное время ваше
Было нам по возрасту равно!

Нам не сразу трудности даются
На дорогах ветра и пурги,
Но не смогут трусости добиться
Революция,
От нас твои враги!

Нас уносят ноги и колеса
Все вперед…
И, бросив взгляд назад,
Революция,
Мы все тебе клянемся
По следам идти
Твоих солдат!

42. Точи оружие!

Точи оружие, готовься в бой!
Ищи себя в войне с самим собой!
Ломай традиции, но сыном будь традиций
Сквозных времен, где ты не смог родиться!

Ходи как свой, назло любым преградам,
Простреленным ветрами Петроградом,
Где, как наган у твоего виска,
Ответственность за новые века.

Шагай вперед широкими шагами,
Ищи между плакатами, штыками,
Твоя страна, огромна и шатка,
Качается на лезвии штыка!

Пока раскаты первые не смолкли,
Как твой поэт, иди в рабочий Смольный
И брось на стол короткие слова:
«Работу. Революция – моя!»

Служи делам великих революций,
Робей пред ними, а не раболепствуй,
Неукоснимой правде Октября
Идет пора зависеть от тебя;

Не забывай, как ей тогда мешали
Мешочники с тяжелыми мешками,
Ты встретишь ложь, так знай: она мягка
Приятною перинностью мешка.

Но знай: пока они мешки тащили,
Твои друзья оружие точили,
Они твою испытывали боль…
Точи оружие,
Готовься в бой!

43. Горючее
Посвящается космическому полету Г. Титова

Были вопросы колючие,
Был дым сигарет.
Шел разговор про горючее,
Про этот «русский секрет».
Спутник приняв как должное –
Это, мол, высший балл,‒
Парень из штата Джорджия
Все прочее критиковал.
И утверждал он мрачно,
Что величайшее зло –
Это учение Маркса,
А с горючим – так, повезло!..
Сто величайших каверз
Смело использовал он.
Мне было семнадцать, каюсь,
Я в спорах был не силен.
И, все отбросив научное –
К чему напрасно мудрить? –
Я стал говорить про горючее.
Я знал, о чем говорить.
Над Петроградом парящее,
Лениным водружено,
В дырах от пуль палящее –
Это было оно!
На снег, от пожаров розовый,
За мир, за свободный труд
Оно из груди Матросова
Хлестало в семнадцать струй.
Вставали дома и домны
На выжженных пустырях.
Что быть коммунизму должно –
Звенело в степных ветрах.
И самым из лучших лучшим
Дала путевки страна.
И вот – на том же горючем
Освоена целина!
«Доводы», шпильки желчные
Помню я до сих пор.
С парнем из штата Джорджия
Я продолжаю спор.
Мне голос истины дорог,
Слышу ее слова:
Это уже мой довод:
Спутник «Восток-2»!
И парню тому для памяти
Хотел бы я дать совет:
Смотрите Программу Партии –
Горючего русский «секрет»!

44. В Быковском аэропорту

Туманом тянет мартовские дни
Нелегкая, нелетная погода.
В Быково светят красные огни.
Пустые поезда идут в Быково.

Гостиница.
По общим номерам
Глядят сквозь шторы блеклые закаты
И, растерявши пепел по коврам,
Цветут в горшках с гортензией «дукаты».

ИЛ-18 пробует мотор,
Но, все душа водонапорным храпом,
Блаженно спит сменившийся монтер
На крайней койке, руку свесив на пол.

На той руке и чайки, и кресты,
И корабли, сошедшиеся в битвах,
И «Не отдадим энской высоты!» ‒
Голубенькая надпись через бицепс.

Мне не уснуть, и, глядя в потолок,
Я думаю о многом и о разном.
Хочу увидеть мир без подоплек
И весь его хочу увидеть разом.

Как я живу?
Недолго, но длинно –
Все путаюсь в материях высоких…
Ведь было это виденье дано
Таким, как я,
На энских тех высотах!

Я действую, я бьюсь и не сдаюсь,
Что я ищу – сегодня стало ближе…
Мне не уснуть…
Я все-таки добьюсь,
Я разберусь во всем и все увижу!

Горят в Быково красные огни,
Спят лайнеры на Горький и на Сочи.
Спасибо вам, неласковые дни
И долгие гостиничные ночи!

Чтоб спорить, чтобы знать и утверждать,
Чтоб верилось проверенно и резко,
Наверное, сначала надо ждать,
Подольше ждать.
Ну вот хотя бы рейса…

45. Батуми

Я хожу по утрам на причалы,
Я зеленую рыбу ловлю
И крючком, напрягаясь плечами,
Зацепляю тугую волну.

Я тяну ее к берегу ближе
И хочу оторвать от воды,
Но она превращается в брызги
И на камне в сырые следы.

А в порту уже трудятся трубы,
И заря уже сходит на нет…
Льется темень в глубокие трюмы.
Льется ночь.
Или нет.
Или – нефть.

Сходят с танкера в город матросы,
Ненабитые трубки сосут,
И грузинки тяжелые косы
Мимо взглядов их гордо несут,

И течет, наполняя дыханье,
Запах Юга, в котором одном
Пополам с ароматом духана
Пахнет солью, водой и вином.
Растерянный котик

Tribute to Ataturk

Перевожу путеводитель по Турции. К стыду своему, историю знаю плохо, кто и почему с кем воевал и воюет - для меня тайна за семью печатями; до сих пор не понимаю, кто, что и с кем делил и вроде продолжает делить в злополучной Сербии-Югославии...
Вот, однако, отрывок, переведенный мною сегодня:

В конце 1914 – начале 1915 года вследствие подстрекательства неопытного Уинстона Черчилля, только что вступившего в должность Первого лорда Адмиралтейства, британцы и французы предприняли несколько попыток форсировать Дарданеллы и напасть на Константинополь с моря; однако флот союзников потерпел большие потери от турецких подводных мин и отступил. Позже, 25 апреля 1915 года, союзники высадились на рассвете на полуострове Галлиполи, дабы захватить земли, завоеванные Оттоманской армией. Генерал Лиман фон Сандерс, немецкий командующий турецкой армией, поручил руководство локальной операцией молодому блестящему и беспощадному турецкому офицеру Мустафе Кемалю (будущему Ататюрку). «Я не приказываю вам победить, я приказываю умереть», – сказал он своим плохо вооруженным солдатам. И они гибли сотнями в первые дни кампании, преграждая захватчикам путь вглубь материка и выигрывая время для формирования и прибытия подкреплений. Около 46 000 солдат союзников и 86 000 турок погибли, и сотни тысяч были ранены с обеих сторон, прежде чем союзники отступили, признав поражение, в конце 1915 года.

«Для нас нет разницы между Джонни и Махметами, здесь они лежат бок о бок, в нашей земле… Вы, матери, пославшие своих сыновей из дальних стран, утрите слезы; ваши сыновья остались в наших сердцах и покоятся в мире. Они отдали свои жизни на этой земле и стали нашими сыновьями».
Из речи Ататюрка на могиле павших в Галлиполи

Вы поняли, да? Этот человек охарактеризован как ruthless - безжалостный, беспощадный. Именно поэтому, скорее всего, послан был для осуществления этой миссии - убивать тысячи, своих и чужих, без сомнений. И убивал, и мостил трупами... И оттуда началась его слава.
А потом он строил заново страну. И вот нашел ТАКИЕ слова, чтобы сказать на могиле павших.
А у нас сносят и оскверняют памятники "не тем" солдатам, сражавшимся за что-то "не то", по чьему-то мнению. И на государственном уровне никто не может сказать этого: ваши сыновья остались в наших сердцах и покоятся в мире.
Пока такой человек не придет к власти, ничего не будет в этой стране.
осень

Линор Горалик

Со вчерашнего вечера читаю ЛИнор Горалик. Эвон как, оказывается! Как сказал Гоголь, а потом - Саша Рапопорт, оно, брат, совершенно того...
snorapp в ЖЖ, если кто еще в танке - я-то знала, но очень приблизительно. А оно вон как!


* * *

В. Пуханову

Первородно нагрешили мамы-папы там, где жили;
тем, что здесь когда-то жили, перед нами нагрешили:
тем, что нас родили здесь.
Это - грех наш первородный, в каждом доме однородный:
кто вкусил добра народна, -
кильки кровной, пива водна,
водяниста киселя, -
тот познал, чего не надо.
До дружины, до детсада,
до корявых ходунков, до вонючих ползунков, -
там, в раю перинатальном
мы узрели взглядом дальним
мамы-папы наготу
перед бабами в парткоме,
перед стройками на Каме,
перед танками на Пресне,
перед «мерсами» на тёрке, -
и за это навсегда нас родили вот сюда:
то бежать, а то лежать,
в муках Родину рожать.

* * *

Пока нам всем читают эту сказку,
вокруг всё ровно так и происходит:
сначала твердый маленький грызун, почти игрушечный, лежит среди картошки;
потом зима, мы возимся с обедом и слышим женский крик из под балкона:
восьмой этаж, девятый кошкин раз.
Потом чужая жучка где-то в парке, -
наш брат роняет леденец от горя:
мы с ней росли, - и вот, переросли.
Потом сначала бабка, позже - дедка.
Потом зима, ты возишься с картошкой -
И чувствуешь, как полегоньку тянут.
Уже тихонько начали тянуть.

На отмену концепции чистилища римско-католической церковью

Нет разницы, нет разницы, Аленка.
Твои мертвы, мои убиты горем,
тебе не больно, мне невыносимо,
тебе двенадцать, мне чуть больше трех, -
но вот мы делим яблоко одно
на этой двухминутной переменке, -
сплошной огрызок, твердое, как камень,
но слаще заказных наивных месс
(твои католики, мои придурки).

Последний день, но нам с тобой плевать,
хотя, казалось, мы должны молиться,
гадать, дрожать, подсчитывать грехи,
сдыхать и воскресать от слуха к слуху
о том, кого куда переведут, -
но мы с тобой ушли на подоконник, -
ты ерзаешь, я потною ладошкой
держу тебя за серый воротник,
стараясь не упасть с твоих коленок,
и мы мусолим нашу сигарету,
и я пускаю дым тебе за ухо,
во вмятину, оставленную балкой.

Когда ты в них стреляла, в маму с папой, -
Когда потом взошла на подоконник, -
Когда я шла, куда мне не велели, -
Когда Алеша шел гулять без шарфа, -
Когда Джером бросался под колеса, -
Когда Наташа бабушке хамила, -
Когда Асим взрывал тяжелый пояс, -
Когда Эжен шел к братику с подушкой, -
Когда Илья пошел за этим типом, -
Когда Элен играла зажигалкой, -
Когда Варфоломей поймал котенка, -

нам всем тогда черемухой запахло:
Эжену, Тане, мне, Варфоломею,
Ирине, Аде, и, представь, Илье,
которого тот тип как раз в кустах,
как раз черемухи, - но даже он
сквозь кровь и тряпки смог учуять запах.

Такая, видишь, выдалась минута.
Такой момент в истории черемух.
* * *

В аду четверг привычнее всего.
Всё в этот день привычнее всего.
Мы эту пытку переносим плохо:
нас многих рвет, у нас болят глаза,
мы еле доезжаем до работы, -
а там суббота, пять часов утра
(в аду нередко пять часов утра),
и к нам в окошко зяблик прилетает
и легкие по зернышку клюет.
осень

Случай в туземной бухте, часть 1

Ниже приводится первая часть (всё целиком не помещается в один пост, разбила на три) главы из романа Олега Стрижака "Мальчик" (питер, 1981). Сам роман можно найти тут: http://lib.rus.ec/b/121936/read

А эта глава - отдельный маленький шедевр. Я очень люблю читать его вслух. Попробуйте, может, и вам понравится.

Случай в туземной бухте


Рассказы я начал писать в первом классе.

Я не мог не писать их.

Десятки прочитанных наспех книг настоятельно убеждали меня в том, что писание звонких рассказов — достойное, и не очень трудное дело.

Рассказы писал я морские, навальные, и начинал их неизменно с пейзажа, с самой сути морской красоты — со стремительно мчащегося корабля.

Миноносец мчался! (Хотел бы я знать, что ещё оставалось ему под моим брыкливым пером?) Миноносец мчался, волны играли, море пенилось, шквал приближался, и шторм настигал. Всё было жестоко, мужественно и великолепно. На мостике миноносца стояли его командир и старпом. Командир курил трубку. Старпом курил папиросу.

Миноносец, как я уже сообщал, мчался… и на этом мой пыл удручающе иссякал.

Командиру и старпому пора было начать разговаривать. Всё, что последует дальше, я знал, это было известно и до меня. Сигнальщик закричит, что видит немецкий крейсер, командир крикнет что-нибудь непреклонное вроде «орудия к бою!», и крейсер утопят. Эта часть рассказа меня не заботила, мало ли немецких крейсеров утопили мы за войну! Но перед решительным боем командир и старпом должны были немножко поговорить; о чём они могут беседовать, я не знал, но необходимость такой беседы чувствовал всем нутром.

Разговора не получалось.

Я, сам не подозревая того, проделывал всё, что проделывают в таких случаях профессиональные писатели. Я отнимал трубку у командира и всучивал ее старпому. Командиру я в утешение отдавал папиросу. Я уточнял, что командир и старпом стояли в мокрых дождевиках. Я сообщал, что за кормой лежал Кронштадт… — не помогало.

Я кидался к сигнальщику и давал ему звонкую фамилию Гегенава. Я сообщал, что сигнальщик был грузин, но это ещё больше запутывало дело. Одного грузина я видел в трамвае. Я мысленно нахлобучивал на него бескозырку и представлял, как он скажет: «Крэйсер по лэвому борту». Рядом с этой колоритной фигурой командир миноносца Петров и старпом Иващенко исчезали бесследно. Отчаявшись, я возвращался к описанию моря, но ничего сверх того, что волны играли, а шторм настигал, сообщить не мог. Я в жизни не видел моря. Один раз меня возили на пароходике в Петродворец, тусклый залив лежал как лужа, что не помешало мне укачаться.

В отчаянии я подумывал: не написать ли роман? Но, к чести моей, признавал, что роман мне ещё не по силам. Романа должно быть очень много. В первой главе романа лейтенант должен был ехать па грузовике и угощать шофёра ленинградскими папиросами. Во второй главе ему следовало стоять на высоком морском берегу, смотреть вниз на кораблики и пытаться угадать свой «Гневливый» из семи миноносцев, где шесть остальных: «Гневящийся», «Гневный», «Гордящийся», «Гордый», «Горделивый» и «Ябеда». В главах третьей — шестой лейтенант спускался к причалам, представлялся начальству и поселялся в каюте. В главах седьмой — десятой лейтенант вспоминал, как учился в десятом классе в городе Лебедянь и сидел на скамейке под вязами с девушкой Лидой… С грустью я сознавал, что всё это мне не под силу. Тем более, что в конце, через долгие пятьсот страниц, на зачётных флотских учениях лейтенант должен был выдумать приспособление для быстрейшей артиллерийской стрельбы. Все придуманные приспособления в романах уже описывались, а нового я не знал. Без каюты, без девушки Лиды, без спорящих о лейтенантской судьбе адмиралов, а самое главное — без долгих и утомительных разговоров про методы воспитания и честь офицера романа не получалось. И романа должно быть очень много.

Я вздыхал.

Оставалось писать рассказ.

И однажды, — мне было тогда восемь лет, — посетило меня озарение: вовсе не обязательно писать морские рассказы на отечественном материале, который требует сдержанности и мужественных разговоров. Дело было на зимних каникулах, снежным солнечным утром. Холодея от близкой удачи, от близости торжества, я принялся мыть чернильницу и двигать обеденный стол.

Как и все, я ходил в школу, потрясая в портфеле чернильницей-непроливашкой. Названия своего чернильница не оправдывала: после любой незначительной потасовки, каких в нашем классе и переулке хватало, все тетради и книжки, что были в портфеле, оказывались в фиолетовых мерзких потёках. Непроливашку я презирал. Она годилась на то, чтобы делать уроки, решать задачи про яблоки и выписывать бесконечно длинные упражнения по русскому языку, но писать рассказы, обмакивая перо в её узкое горлышко, я считал недостойным. Я подолгу, с тоской и завистью глядел в комиссионных магазинах на пышные хрустальные приборы с распластавшими крылья орлами, с маячными башнями и якорями; я был убеждён, что уровень творчества прямо зависит от убранства писательского стола. После слёзных моих молений бабушка принесла мне из канцелярии, где служила она, гранёную стеклянную платформочку с отверстием, куда вставлялся латунный стаканчик. Я был счастлив.

Я быстренько вымыл чернильницу, не заметив, что изгадил чернилами раковину в коммунальной кухне, и застелил обеденный стол газетой, взятой с комода, не подумав о том, что газета лежала под сахарницей неспроста. (Вечером, после выволочки за раковину, обнаружилось, что в газете, принесённой с работы отчимом, была таблица выигрышей лотереи.)

Осторожно налив в латунный стаканчик чернил из литровой бутылки — чёрной и отливающей зеленью, как майский жук, я заткнул бутылку тряпочкой и спрятал обратно за комод. Достал тетрадку по русскому языку в редкую косую линейку, выдрал из неё две первые страницы с ненужными больше упражнениями, — и задумался.

Нужно было придумать, о чём писать.

Название, решил я, придумается после. А пока…

Я решительно обмакнул перо и написал:

«17 сентября 1959 года…»

Шёл январь пятьдесят девятого, и каждому было ясно, что я пишу фантастический рассказ. Я мог бы написать и «17 сентября 1979 года», но уноситься мыслью на двадцать лет вперёд было боязно. Все в нашем классе знали, что через двадцать лет жизнь на планете будет другой. Метро и троллейбусы отомрут, их заменит система труб, где снаряд с пассажирами понесётся под давлением сжатого воздуха. Из города в город мы будем летать на ракетах, а в булочную — на вертолётах. Дома и кварталы станут дюралюминиевые и будут висеть над землёй. И, если сказать по совести, я боялся слегка поднаврать, сочиняя про далёкое будущее. Я боялся, что я доживу, и мне будет немного стыдно. Сентябрь и то был безумно далеко: в следующем учебном году, в третьем классе. «17 сентября», — перечёл я и остался доволен. Сентябрь был на месте. Не лето, но — в южных широтах — и не осень. Мне, признаться, уже надоели шторма. К тому же, мне втайне неимоверно нравилось, как это звучит: семнадцатое сентября. Представьте себе роман, где действие начинается пятого или двадцатого, пусть даже восемнадцатого числа, и вы сразу поймёте, что всё дальнейшее будет враньём.

Январское утреннее солнце светило в окно, в комнате стоял холодок; холодок восторга перед величием и красотой того, что я сейчас напишу, томил мои пальцы.

«17 сентября 1959 года линейный крейсер…»

Досадуя на задержку, я быстро задумался; крейсер должно было назвать весомо и убедительно; крейсер был, без сомнений, английским (не мог же ходить в южных широтах немецкий крейьсер!). «Манчестер»? Название для линкора. «Лондон»? Всякий дурак назовёт… «Ливерпуль»? Слишком мягко; и на лилипута похоже. «Глазго»? Нет, это легкий крейсер. «Бирмингем» — транспорт; когда мне понадобится транспорт, я назову его «Бирмин гем». «Кейптаун»? Тяжёлый танкер. «Вестминстер»? Тоже линкор. «Сити»? Лёгкая шхуна. «Шотландия»? Яхта.

Крейсер!.. Мрачный, тяжёлый, с грязно-зелёной бронёй бортов, с бронированными круглыми башнями, чёрными трубами… Три чёрных трубы — и две мачты, тоже чёрные, красно-белый с синими клиньями английский флаг, флаг Великой Британии, властительницы морей! Мрачно, весомо, торжественно и красиво… «Мизерабль»!

«Мизерабль» — было то, что нужно. Недобро и тяжеловато, как раз для линейного крейсера с чёрными трубами и грязной бронёй. (Я не знал, что такое «Мизерабль», неизвестно откуда мной взятое, но это было неважно.)

Выпячивая челюсть, недобро, угрюмо ворча, я медленно, упи ваясь моим «Мизераблем», писал: «линейный крейсер „Мизе рабль“ входил…»

Я знал, куда входил крейсер. Прекрасная синяя лагуна раскинулась передо мной. Был нежный час утра в южных широтах. Лагуна синела. Вода поблескивала под солнцем. Лежал золотой песок. Над синей лагуной высились зелёные горы, одна из которых была потухший вулкан. Зелень сочно блестела. В хороший бинокль можно было увидеть, как прыгают в чаще ветвей обезьяны.

Словом — просто туземная бухта.

«Линейный крейсер „Мизерабль“ входил в туземную бухту».

И тут словно кто-то стукнул меня по затылку, и я, торопясь, приписал: «Ничто не предвещало беды».

«Чёрт меня подери», — услышал я скрипучий медленный голос. «„Чёрт меня подери“, — написал я, — сказал капитан Бен Джойс».
осень

Тест и фейерверки

            Вы самый обыкновенный человек
Вы, как все способны любить, ненавидеть, презирать, мечтать, надеяться, планировать свое будущее. Вас легко вывести из себя, но вы быстро отходите. Вы долго можете идти к намеченной цели. Редко рассчитываете на других людей, пытаетесь все взять в свои руки. Не когда не вините в своих проблемах ближних. Ваша жизнь это постоянный бег вперед и только иногда, когда совсем трудно, вы оглядываетесь назад. Если вам и придется когда-то взять руки оружие, то это будет в целях самообороны. По этому ваше лучшее оружие это - Glock-19, пистолет, калибр 9мм (9х39 Para), Австрия image                 
Пройти тест


И еще: очень хочу пойти на фестиваль фейерверков в пятницу, 29-го, на аэродром в Тушине. Кто составит компанию?